Art,Artists,Music,Dancing,Concerts,Saint-Petersburg

Рождение, как оно красиво в момент истины, что все, же жизнь дается, как подарок, тому, кто выстрадал свое явление, еще в утробе матери. Габи лежала в постели, рядом с нею спал ее сын, маленький Вики, который наполнил ее жизнь смыслом. Теперь она не одна, не смотря не на что, рядом с ней самый близкий человек и он, Виктор. Слышно было, как он копошился на кухне, что-то  готовил ей на завтрак. Она подняла глаза на окно, сквозь него стремились потоком солнечного тепла, лаской лучи, что связывали ее с внешним миром, с Господом Отцом. Он с любовью посмотрела на малыша, она наконец-то поверила в свое счастье, обрела покой, которого не находил столько лет, если не сказать с самого своего рождения. Малыш  неожиданно  заплакал, она пощупала рукой пеленку, мокрая.  Достала из-под подушки сухую, осторожно присев на кровати, стала  пеленать. Она взяла его на руки, стала давать грудь, но он, отворачиваясь, лишь больно кусал сосок, невольно она закричала, - О, Иштенем! (О, Боже! O, Istenem...) На крик из кабинета, где отдыхала после ночи, вышла  кормилица. Она выглядела уставшей и разбитой, волосы были растрепаны, сорочка в области груди вся мокрая, она, посмотрев на Габи, сказала, - Вот и меня, ваш маленький господин вымучил, ни свет, ни заря начал кричать от голода. Я ему грудь даю, он ее не берет, кусается и плачет. Она вынула грудь из лифа, показала, зло сказала, - Как щенок обглодал. Грудь действительно была в укусах. Габи на нее посмотрела с испугом, боясь, что и ее грудь может быть такой, тогда Гюго, не дай Бог ее бросит. Кормилица подошла, присела на кровать, взяла маленького Вики к своей груди, он ее брал, боясь, что отнимут, молоко стекала по его губам. Габи наблюдала за ними, как приятно наблюдать за единением матери и дитя. А она наблюдала со стороны, словно и не мать.  Она вылезла из постели, обула тапочки, чтобы не разозлиться, направилась к окну, стала смотреть на улицу. В комнату с подносом в руке вошел Гюго, он с растерянностью посмотрел на Габи у окна, потом с нежностью посмотрел на кормилицу, та кажется, вжилась в роль материнства, кормление ей доставляло удовольствие. Ее оголенная грудь, колыхалась от его втягивания и чмоканья соска. Кормилица, Анетт, смотрела на малыша, как на своего сына. В этот момент ей Гюго был благодарен. Недовольство во взгляде можно  было уловить, лишь Габи, которая с ревностью смотрела на эту грудастую даму, которая к тому, же была и хороша при своих пышущих аппетитом формах, она была симпатична и мила. Гюго не сводил глаз с кормилицы и сына. Габи не сводила глаз с него. Анетт закончила кормление, отняв спящего ребенка от груди, из которой струйками лилось молоко, положила его на кровать, чмокнув в щечку. Она произвольно по привычке обтерла грудь рукой, поправив ее формы подтянув подвязки, натянула лиф нижней сорочки, при этом улыбнувшись, направляя взгляд на Гюго, сказала, - Хуже мужика дерет грудь. Но и то и это приятно. Гюго с пониманием улыбнулся, в шутку сказал, - Не пробовал, не знаю. Она засмеялась, тогда, как Габи была раздражительна, нервничая, вслух сказала, - Все, нам Ваши услуги более не нужны. Я посмотрела со стороны, теперь, думаю, что сама смогу кормить своего сына. Гюго смотрел, то на одну, то на другую, не понимая, что здесь произошло за его отсутствие. Он поспешил сказать, - Дорогая! Ты ослабла, пару дней, нам просто необходимо принять услуги, Мадам Анетт. Ребенок, только, что родился, ему необходимо привыкнуть к новым условиям жизни. Габи зло сверкнула на него, своими  черными глазами. Анетт, кажется, поняла, что происходит между ними. Габи ее приревновала, как к сыну, так и к мужчине. Она с иронией посмотрела на Габи, сказала, - Нет, так нет! Обращаясь к Гюго, делая абсолютное безразличие, добавила,- Месье знает, где меня найти. Это на всякий случай, если у молодой мадам пропадет молоко. Во мне молока хватит на всех и на мужиков и на детей. Зло посмотрела на Габи, протянула руку Гюго, то понял, что с ней надо расплатиться. Бросил несколько золотых в ее ладонь, та ее, замкнув в кулак, сказала, - А, вы, Месье мне нравитесь! Щедрый! Тут, же отвернулась, направилась к выходу. Гюго все, еще с подносом в руке пошел ее проводить. На выходе она посмотрела многозначительно на него, взяла с подноса булочку и ушла, хлопнув сильно дверью, отчего всем телом вздрогнула Габи, стоящая вся на нервах. Она резко сказала вошедшему Гюго, - Я в моем доме не хочу видеть никаких женщин. Воспитание сына, только мое дело. Немного успокоившись, глядя, на так ничего не понимающего Гюго, выдавила, - Нашего сына! Если, я для Вас, как вы говорили, Месье - единственная, так не зовите в дом больше никого. Он пожал плечами, поставил поднос на кровать, на котором осталась одна булочка и кофе, подошел к ней, начал целовать, прижимая ее к себе, он чувствовал ее волнение, ее упругую грудь, которая была в молоке. Он начал ее целовать все ниже и ниже, отстранив лиф сорочки, сбросил ее с нее на пол, взял грудь, от которой не мог оторваться, сказал, - Теперь и я попробовал. Вкусно! Ее глаза горели от страсти, она сказала, - Чем, я хуже той грудастой бабы. Гюго сказал, - Лучше! Ты - Богиня. МАТЬ! Он ее брал неистово.

Гюго вновь и вновь привыкал к своей новой жизни, ему нравилось просыпаться утром в объятьях Габи и издалека смотреть на сына, который спал в плетеной люльке в метре от их кровати. Как обычно занимаясь утренним сексом, Габи умудрялась при этом  ловко его укачивать, привязав пояс халата от  своей  ноги к люльке, при динамике движения и рывках, ее  колыхало и ребенок, успокаиваясь в волнах любви, засыпал. Кажется, что Гюго воскрес, в нем было столько прилива энергии. Начинал один роман, другой, писал, стихи и читал их взахлеб, ей, своей Габи, та понемногу привыкала к его родному языку. Как он в ночи признавался, она для него настоящая муза, с которой он скоро станет не только известным, но и богатым. Он тратил на нее гонорары, осыпал золотыми, которые она пряла у себя на груди в мешочке. Как она ему в шутку, откровенно сказала, - золотые монетки! Ей греют душу. С ними увереннее в этой жизни. Он смеялся, валил ее в объятьях, как «медведь» на кровать, раздевал. Сверху вниз осыпал монетами, словно «золотым дождем», наверно тогда она себя ощущала «Клеопатрой». И брал так, снимая с живота и с груди каждый золотой, что потом кружилась голова, она, же ему говорила, - Честь моя стоит большого! Любви и денег! Ты мне это все даешь, значит, ты - мой мужчина. Я не буду рабой тебе, но я стану для тебя единственной женщиной. После меня, ты не сможешь ни с кем заниматься любовью, потому, что я буду стоять всегда между вами, ты будешь меня звать по имени, и заниматься в тот момент со мной любовью. Нет больше для тебя женщин. Есть только одна – Габи. При этом она стонала, утопая в его объятьях, отдавалась и телом и сердцем и душей. Это его так заводило, что он испытывал настоящее блаженства. Он брал саму Богиню. Его мысли работали чище, четче, хотелось творить нечто, что всех повергло бы в трепет, создать трагедию, что станет  тем мерилом чувств, ради которых можно умереть. Уже после секса лежа с Габи, он ей говорил, - Ты, знаешь, маленький аленький цветочек! Я тебя оставлю на века. Ты будешь жить вечно, тобой будут восхищаться, все, буквально все, кто прочтет мой следующий роман. Он задумывался, глядел в потолок. Потом искоса глядел  на своего Ангела, как бы, убеждая самого себя в том, что именно так и будет. Тут, же приподнимаясь на локтях, вглядываясь в лицо Габи, стуча кулаком себе по лбу, словно вытаскивал мысль, вспыльчиво, подытоживал,- Да, да, да! Именно так и назову! Цыганка! Она на него смотрела с укором, говоря, - Если, ты обо мне, то я, сто раз, тебе говорила, что я венгерка! Он с улыбкой и обеспокоенностью, заверял, - Да, да! Я помню! Целуя грудь, я понял, исправляюсь, добавлял, - Не Цыганка! Модьёр! (Венгерка…Magyar.) Она смеялась  тут, же,  спешила  образумить, осадить его буйную фантазию, с улыбкой добавляла, - Взвесь, рассуди! Эти названия не играют, на них не обратят никакого внимания. Он с возмущением, - Почему? Она уверенно, - Да, потому! Глухо звучит. Не интересно. Лучше что-то такое, от чего берет в трепет, всех, всех! Он на нее посмотрел с удивлением, спросил, - Ну, и что, вот например, лично  тебя впечатлило в Париже и взяло за душу? Она, привстав тоже на локтях, раскинув в стороны волны своих каштановых волос, с гордостью говорила, - Если ты меня, спрашиваешь? Он кивал. Она более чем серьезно, глядя в упор, признавалась, - Меня волнует и вводит в трепет, тот Собор, где ты меня встретил. Гюго изумленно спрашивал, - Собор Парижской Богоматери? Она кивала головой, цепенея внутри, говорила, - Это что-то! Божественно! В нем иной мир, там живет Господь! Я бы там легла на паперти и умерла. Без страха, там вход в небеса, неважно в ад или рай, там дверь к самому Господу. Гюго был в восхищении, его цыганка Габи, так глубоко мыслит, так далеко видит, вспыльчиво говорил, - Ты Ангел! Обнявшись, целуясь, они обретали единение душ и покой. Он ей обещал, Да! Именно так и назову! Молодец! Целуя, тут, же бежал писать в кабинет, садился за письменный стол, и писал за полночь без отдыха и  сна.
Он не мог оторваться от заполняющих им листов бумаги, писал, читал, рвал, вновь писал. Габи с ребенком на руках ходила по комнате, собирала за ним мусор и сыну, назидая, говорила,- Вот, малыш, наш месье Гюго неряха, ты не будь таким, как он. Твой дедушка граф. Значит, ты просто обязан быть аккуратным, не жить, как простой крестьянин, который не уважает написанное, скручивает сигарки, чтобы потом в дым слово Божье превращать. Она собирала, разглаживала, мятые листки и прятала  в юбки, в которых она по-прежнему ходила по дому. Малыш, улучив момент, взявшись за лист, мусолил во рту, рвал, плакал, когда им давился. Тогда она от страха переворачивала ногами вниз и трясла, как котенка, приговаривая, - Нет, ты не графчонок! Ты рабчонок! Плебей! Нет в тебе ценностей, значит, ты пошел в моего отца, Яноша, тот не умел, даже читать. Тут, же обнимала, целовала и с любовью говорила, - Ёй! Ты у меня самый, самый! И будешь, как папа писать. Малыш в этот момент, чаще всего писал, она, изумленно кричала, - Ёй! Не писать, а писать стихи, романы! Малыш улыбался. В этот момент, обычно, за ними искоса наблюдал Гюго, продолжая кропать пером, улыбнувшись, говорил,- Ну, весь в папу! Писака! Писун! Все смеялись. Счастье жило с ними рядом.

Рождение, как оно красиво в момент истины, что все, же жизнь дается, как подарок, тому, кто выстрадал свое явление, еще в утробе матери. Габи лежала в постели, рядом с нею спал ее сын, маленький Вики, который наполнил ее жизнь смыслом. Теперь она не одна, не смотря не на что, рядом с ней самый близкий человек и он, Виктор. Слышно было, как он копошился на кухне, что-то  готовил ей на завтрак. Она подняла глаза на окно, сквозь него стремились потоком солнечного тепла, лаской лучи, что связывали ее с внешним миром, с Господом Отцом. Он с любовью посмотрела на малыша, она наконец-то поверила в свое счастье, обрела покой, которого не находил столько лет, если не сказать с самого своего рождения. Малыш  неожиданно  заплакал, она пощупала рукой пеленку, мокрая.  Достала из-под подушки сухую, осторожно присев на кровати, стала  пеленать. Она взяла его на руки, стала давать грудь, но он, отворачиваясь, лишь больно кусал сосок, невольно она закричала, - О, Иштенем! (О, Боже! Ó, Istenem...) На крик из кабинета, где отдыхала после ночи, вышла  кормилица. Она выглядела уставшей и разбитой, волосы были растрепаны, сорочка в области груди вся мокрая, она, посмотрев на Габи, сказала, - Вот и меня, ваш маленький господин вымучил, ни свет, ни заря начал кричать от голода. Я ему грудь даю, он ее не берет, кусается и плачет. Она вынула грудь из лифа, показала, зло сказала, - Как щенок обглодал. Грудь действительно была в укусах. Габи на нее посмотрела с испугом, боясь, что и ее грудь может быть такой, тогда Гюго, не дай Бог ее бросит. Кормилица подошла, присела на кровать, взяла маленького Вики к своей груди, он ее брал, боясь, что отнимут, молоко стекала по его губам. Габи наблюдала за ними, как приятно наблюдать за единением матери и дитя. А она наблюдала со стороны, словно и не мать.  Она вылезла из постели, обула тапочки, чтобы не разозлиться, направилась к окну, стала смотреть на улицу. В комнату с подносом в руке вошел Гюго, он с растерянностью посмотрел на Габи у окна, потом с нежностью посмотрел на кормилицу, та кажется, вжилась в роль материнства, кормление ей доставляло удовольствие. Ее оголенная грудь, колыхалась от его втягивания и чмоканья соска. Кормилица, Анетт, смотрела на малыша, как на своего сына. В этот момент ей Гюго был благодарен. Недовольство во взгляде можно  было уловить, лишь Габи, которая с ревностью смотрела на эту грудастую даму, которая к тому, же была и хороша при своих пышущих аппетитом формах, она была симпатична и мила. Гюго не сводил глаз с кормилицы и сына. Габи не сводила глаз с него. Анетт закончила кормление, отняв спящего ребенка от груди, из которой струйками лилось молоко, положила его на кровать, чмокнув в щечку. Она произвольно по привычке обтерла грудь рукой, поправив ее формы подтянув подвязки, натянула лиф нижней сорочки, при этом улыбнувшись, направляя взгляд на Гюго, сказала, - Хуже мужика дерет грудь. Но и то и это приятно. Гюго с пониманием улыбнулся, в шутку сказал, - Не пробовал, не знаю. Она засмеялась, тогда, как Габи была раздражительна, нервничая, вслух сказала, - Все, нам Ваши услуги более не нужны. Я посмотрела со стороны, теперь, думаю, что сама смогу кормить своего сына. Гюго смотрел, то на одну, то на другую, не понимая, что здесь произошло за его отсутствие. Он поспешил сказать, - Дорогая! Ты ослабла, пару дней, нам просто необходимо принять услуги, Мадам Анетт. Ребенок, только, что родился, ему необходимо привыкнуть к новым условиям жизни. Габи зло сверкнула на него, своими  черными глазами. Анетт, кажется, поняла, что происходит между ними. Габи ее приревновала, как к сыну, так и к мужчине. Она с иронией посмотрела на Габи, сказала, - Нет, так нет! Обращаясь к Гюго, делая абсолютное безразличие, добавила,- Месье знает, где меня найти. Это на всякий случай, если у молодой мадам пропадет молоко. Во мне молока хватит на всех и на мужиков и на детей. Зло посмотрела на Габи, протянула руку Гюго, то понял, что с ней надо расплатиться. Бросил несколько золотых в ее ладонь, та ее, замкнув в кулак, сказала, - А, вы, Месье мне нравитесь! Щедрый! Тут, же отвернулась, направилась к выходу. Гюго все, еще с подносом в руке пошел ее проводить. На выходе она посмотрела многозначительно на него, взяла с подноса булочку и ушла, хлопнув сильно дверью, отчего всем телом вздрогнула Габи, стоящая вся на нервах. Она резко сказала вошедшему Гюго, - Я в моем доме не хочу видеть никаких женщин. Воспитание сына, только мое дело. Немного успокоившись, глядя, на так ничего не понимающего Гюго, выдавила, - Нашего сына! Если, я для Вас, как вы говорили, Месье - единственная, так не зовите в дом больше никого. Он пожал плечами, поставил поднос на кровать, на котором осталась одна булочка и кофе, подошел к ней, начал целовать, прижимая ее к себе, он чувствовал ее волнение, ее упругую грудь, которая была в молоке. Он начал ее целовать все ниже и ниже, отстранив лиф сорочки, сбросил ее с нее на пол, взял грудь, от которой не мог оторваться, сказал, - Теперь и я попробовал. Вкусно! Ее глаза горели от страсти, она сказала, - Чем, я хуже той грудастой бабы. Гюго сказал, - Лучше! Ты - Богиня. МАТЬ! Он ее брал неистово.

Гюго вновь и вновь привыкал к своей новой жизни, ему нравилось просыпаться утром в объятьях Габи и издалека смотреть на сына, который спал в плетеной люльке в метре от их кровати. Как обычно занимаясь утренним сексом, Габи умудрялась при этом  ловко его укачивать, привязав пояс халата от  своей  ноги к люльке, при динамике движения и рывках, ее  колыхало и ребенок, успокаиваясь в волнах любви, засыпал. Кажется, что Гюго воскрес, в нем было столько прилива энергии. Начинал один роман, другой, писал, стихи и читал их взахлеб, ей, своей Габи, та понемногу привыкала к его родному языку. Как он в ночи признавался, она для него настоящая муза, с которой он скоро станет не только известным, но и богатым. Он тратил на нее гонорары, осыпал золотыми, которые она пряла у себя на груди в мешочке. Как она ему в шутку, откровенно сказала, - золотые монетки! Ей греют душу. С ними увереннее в этой жизни. Он смеялся, валил ее в объятьях, как «медведь» на кровать, раздевал. Сверху вниз осыпал монетами, словно «золотым дождем», наверно тогда она себя ощущала «Клеопатрой». И брал так, снимая с живота и с груди каждый золотой, что потом кружилась голова, она, же ему говорила, - Честь моя стоит большого! Любви и денег! Ты мне это все даешь, значит, ты - мой мужчина. Я не буду рабой тебе, но я стану для тебя единственной женщиной. После меня, ты не сможешь ни с кем заниматься любовью, потому, что я буду стоять всегда между вами, ты будешь меня звать по имени, и заниматься в тот момент со мной любовью. Нет больше для тебя женщин. Есть только одна – Габи. При этом она стонала, утопая в его объятьях, отдавалась и телом и сердцем и душей. Это его так заводило, что он испытывал настоящее блаженства. Он брал саму Богиню. Его мысли работали чище, четче, хотелось творить нечто, что всех повергло бы в трепет, создать трагедию, что станет  тем мерилом чувств, ради которых можно умереть. Уже после секса лежа с Габи, он ей говорил, - Ты, знаешь, маленький аленький цветочек! Я тебя оставлю на века. Ты будешь жить вечно, тобой будут восхищаться, все, буквально все, кто прочтет мой следующий роман. Он задумывался, глядел в потолок. Потом искоса глядел  на своего Ангела, как бы, убеждая самого себя в том, что именно так и будет. Тут, же приподнимаясь на локтях, вглядываясь в лицо Габи, стуча кулаком себе по лбу, словно вытаскивал мысль, вспыльчиво, подытоживал,- Да, да, да! Именно так и назову! Цыганка! Она на него смотрела с укором, говоря, - Если, ты обо мне, то я, сто раз, тебе говорила, что я венгерка! Он с улыбкой и обеспокоенностью, заверял, - Да, да! Я помню! Целуя грудь, я понял, исправляюсь, добавлял, - Не Цыганка! Модьёр! (Венгерка…Magyar.) Она смеялась  тут, же,  спешила  образумить, осадить его буйную фантазию, с улыбкой добавляла, - Взвесь, рассуди! Эти названия не играют, на них не обратят никакого внимания. Он с возмущением, - Почему? Она уверенно, - Да, потому! Глухо звучит. Не интересно. Лучше что-то такое, от чего берет в трепет, всех, всех! Он на нее посмотрел с удивлением, спросил, - Ну, и что, вот например, лично  тебя впечатлило в Париже и взяло за душу? Она, привстав тоже на локтях, раскинув в стороны волны своих каштановых волос, с гордостью говорила, - Если ты меня, спрашиваешь? Он кивал. Она более чем серьезно, глядя в упор, признавалась, - Меня волнует и вводит в трепет, тот Собор, где ты меня встретил. Гюго изумленно спрашивал, - Собор Парижской Богоматери? Она кивала головой, цепенея внутри, говорила, - Это что-то! Божественно! В нем иной мир, там живет Господь! Я бы там легла на паперти и умерла. Без страха, там вход в небеса, неважно в ад или рай, там дверь к самому Господу. Гюго был в восхищении, его цыганка Габи, так глубоко мыслит, так далеко видит, вспыльчиво говорил, - Ты Ангел! Обнявшись, целуясь, они обретали единение душ и покой. Он ей обещал, Да! Именно так и назову! Молодец! Целуя, тут, же бежал писать в кабинет, садился за письменный стол, и писал за полночь без отдыха и  сна.

Он не мог оторваться от заполняющих им листов бумаги, писал, читал, рвал, вновь писал. Габи с ребенком на руках ходила по комнате, собирала за ним мусор и сыну, назидая, говорила,- Вот, малыш, наш месье Гюго неряха, ты не будь таким, как он. Твой дедушка граф. Значит, ты просто обязан быть аккуратным, не жить, как простой крестьянин, который не уважает написанное, скручивает сигарки, чтобы потом в дым слово Божье превращать. Она собирала, разглаживала, мятые листки и прятала  в юбки, в которых она по-прежнему ходила по дому. Малыш, улучив момент, взявшись за лист, мусолил во рту, рвал, плакал, когда им давился. Тогда она от страха переворачивала ногами вниз и трясла, как котенка, приговаривая, - Нет, ты не графчонок! Ты рабчонок! Плебей! Нет в тебе ценностей, значит, ты пошел в моего отца, Яноша, тот не умел, даже читать. Тут, же обнимала, целовала и с любовью говорила, - Ёй! Ты у меня самый, самый! И будешь, как папа писать. Малыш в этот момент, чаще всего писал, она, изумленно кричала, - Ёй! Не писать, а писать стихи, романы! Малыш улыбался. В этот момент, обычно, за ними искоса наблюдал Гюго, продолжая кропать пером, улыбнувшись, говорил,- Ну, весь в папу! Писака! Писун! Все смеялись. Счастье жило с ними рядом.